Трудный опыт

Согласно данным платформы «Росинфра» (создана для привлечения инвестиций в инфраструктуру регионов РФ), с 14 июля по 3 августа в ГИС Торги опубликовано 88 концессионных соглашений на 17,4 млрд руб. Средний срок реализации проектов – 7 лет.

Один проект заявлен в парках и общественных пространствах, три – в сфере обращения с ТКО, два проекта – в отрасли защиты территории и ГТС, остальные — в ЖКХ и городской среде.

Крупная концессия планируется к реализации в Магаданской области. Речь идет о создании и эксплуатации объектов для утилизации и захоронения твердых коммунальных отходов. Объем частных инвестиций в рамках соглашения составит 6,4 млрд рублей.

В Амурской области с потенциальным концессионером планируется строительство городского парка культуры и отдыха в городе Благовещенске (3,4 млрд руб.)

На сайте Минэкономразвития можно ознакомиться с реестром концессий в России за последний полный год. Так, в Хабаровском крае по итогам 2024 года числится 91 концессионное соглашение на разных этапах реализации, заключенное с 2009 года. Это строительство дорог, объектов коммунальной инфраструктуры, школ, музеев, центров отдыха и парков. Из них очень небольшое количество вышли на стадию эксплуатации.

В то же время некоторые проекты успели скандально прославиться в СМИ. Например, на 19 августа в Арбитражном суде Хабаровского края назначено очередное судебное заседание по делу о так и не построенном «межвузовском кампусе».

Ответчиком выступает ООО «Камус 25», аффилированное с Восточно-Арктической нефтегазовой Корпорации (ВАНК) Станислава Неверова (числился учредителем компании по 22 февраля 2024 года). В мае Центральный районный суд Хабаровска приговорил инвестора к 3,5 годам колонии общего режима за финансовые махинации с бюджетными средствами при исполнении концессионных соглашений в Забайкальском и Хабаровском краях.

Неверов известен в СМИ, как главный концессионер Дальнего Востока. На счету ВАНК сразу несколько концессий от Читы до Владивостока, включая три недостроенные школы в Хабаровске. Строительство межвузовского кампуса с объемом инвестиций более 25 млрд рублей стало одним из крупнейших среди них. Но свои обязательства инвестор исполнить не смог. На сегодняшний день концессионное соглашение расторгнуто. Министерство имущества Хабаровского края подало иск о признании недействительным договора аренды земельных участков.

Сам Неверов, хотя и признал свою вину в части незаконного вывода денежных средств на банковские карты, заявил, что до последнего пытался «платить и гасить кредиты», буквально разрываясь между концессиями. Перераспределение финансов с объекта на объект в условиях высокой ключевой ставки он называл главной причиной неисполнения своих обязательств.

Проблема – в контроле

Конечно, далеко не каждое концессионное соглашение заканчивается уголовным делом, есть и успешные примеры.

«У нашей компании положительный опыт. Построили школу и детский сад в рамках государственно-частного партнерства и сейчас продолжаем работать по концессии», - рассказал редакции генеральный директор ГК "DNS Девелопмент" Андрей Артамонов.

Только в строительство школы инвестор вложил около миллиарда рублей. После ввода объекта в эксплуатацию его передали администрации Надеждинского муниципального района Приморского края, а ДНС по условиям соглашения организовала в учебном заведении программу дополнительного платного образования – это продленка, различные развивающие занятия, кружки и секции.

Примечательно, что компания сама вышла с инициативой о строительстве на органы власти (закон это предусматривает). Сегодня инвестор возводит социальную инфраструктуру по «Дальневосточной концессии», то есть государство, пусть в рассрочку, компенсирует его расходы из федерального бюджета в течение 7-10 лет. Но тогда подобного механизма не существовало, и пришлось постараться, чтобы привлечь федеральное финансирование, так как у края достаточных средств не было. Недостаток бюджетной обеспеченности – одна из главных причин отказа инвестору, который выходит с инициативой на органы власти.

Однако такие проекты – «не про прибыль», отмечают в компании. Скорее, социальная инфраструктура повышает привлекательность построенного ДНС жилья.

Нужен арбитр

С точки зрения делового сообщества, концессия остается непопулярным и рискованным инструментом для бизнеса. Результаты проверок действующих концессий в Хабаровском крае показывают многочисленные нарушения – отставания от графика и невыполнение финансовых обязательств в полном объеме.

Похожая ситуация и в других регионах. Из 14 концессий на объекты образования, спорта и культуры в Приморье 5 расторгли, а в остальных нашли ошибки и нарушения. К таким выводам пришла Контрольно-счетная палата региона по итогам проверки за 2024 год.

Несовершенство законодательства, представляющее высокие риски как для заказчика, так и для исполнителя, отсутствие должного регулирования и высокую стоимость реализации проектов при длительном сроке окупаемости предприниматели выделяют среди главных причин небольшой популярности концессий.

Глава «Альянса строителей Приморья» Матвей Савич считает, что между сторонами концессионного соглашения необходим посредник или «арбитр», который будет помогать решать спорные вопросы.

«На мой взгляд, основная проблема — это слабый контроль. Решить ее можно с помощью оператора, который выступит связующим звеном между инвестором и краевой или муниципальной властью в зависимости от уровня проекта. Например, в Москве такой оператор есть – он разрабатывает проект будущей концессии, предусматривая интересы всех сторон, потому что здесь очень тонкая грань – шаг в сторону, и в убытке останется муниципалитет или, наоборот, инвестор недополучит прибыли. «Арбитр» мог бы помогать решать спорные вопросы (а их обязательно будет масса) в режиме онлайн на всех этапах реализации проекта. Это действительно важно, ведь практика показывает, что и муниципалитет может «встать в позу», и инвестор не всегда идет на уступки. В итоге начинаются суды, стройки отстают от графика, жители остаются без заявленных объектов инфраструктуры», — прокомментировал Матвей Савич.

Второй момент, по его словам, связан с высокой ключевой ставкой. Расходы концессионеров растут. А концессия в большинстве своем предполагает получение дохода в течение отложенного периода 5-15 лет.

«При высокой ставке кредитования концессии становятся невыгодны. Это подтверждает то, что многие регионы, например, Калининградская область, сегодня замораживают проекты по концессиям до лучших времен. Как вариант, можно задействовать помощь крупных финансовых организаций, таких как Сбер или ВЭБ.рф. Но на мой взгляд, для крупнейших банков подобные вложения большей частью неинтересны. Что касается грантов от государства – можно их привлекать. Но здесь, опять же, нужен оператор, который будет помогать инвестору и контролировать все возможные риски», - говорит Матвей Савич.

Главные финансовые и организационные риски связаны с привлечением субподрядных организаций, подчеркивает он. Чтобы инвестор не тратил средства впустую, «концессионный оператор» должен принимать участие и в работе с субподрядчиками.

Отложить до лучших времен

Каждую концессию лучше разбирать отдельно, отмечает застройщик, глава компании «СЗ "ДАВИНЧИ ГРУПП"» Алексей Исаков.

«Были случаи, когда концессионер хотел переложить все бремя финансовой ответственности на власти и в этом случае проект распался. Также бывают кейсы, когда деньги по концессии от властей долго идут, а в стройке есть график. И если ему не следовать, то проект не будет реализован. Мы также знаем и об успешных случаях, когда проект выполняется с обеих сторон», — рассказал он.

Сейчас в условиях СВО у государства есть свои приоритеты поэтому концессии могут быть отодвинуты на второй план, подчеркивает эксперт. При этом подготовка концессионных соглашений и тем более их реализация — это очень длительный процесс.

«Поэтому, думаю, потенциальным концессионерам можно смело планировать новые проекты за пределами окончания СВО», — считает Алексей Исаков.

Альтернатива концессиям

Что касается альтернатив, то их, по словам собеседника, не так и много. Дело в том, что проекты, реализуемые по концессии, как правило, связаны со строительством социальной инфраструктуры. И здесь вопрос сложный — кто должен эту инфраструктуру строить. Если строит девелопер и государство затем выкупает школу или поликлинику – это один путь. А если он должен затем подарить ее, то сразу рушится финансовая модель. Сегодня строительные проекты имеют не такую высокую доходность, чтобы девелопер мог позволить себе подобную роскошь, ведь любой из подобных объектов — это многомиллиардные затраты. Поэтому концессия и была вариантом реализации объектов социальной инфраструктуры в последние годы.

Сегодня все чаще говорят о том, что механизм комплексного развития территорий приходит на смену концессиям. Но по мнению Алексея Исакова, КРТ — это еще более сложные в финансовом плане проекты.

«Я молчу про организационно-правовые его аспекты. В варианте, когда есть просто участок земли, остаются лишь вопросы сетей и социальных объектов, которые необходимо решить девелоперу. Но таких вариантов в последнее время все меньше и меньше. В основном зоны КРТ накладываются на участки, где уже есть построенные объекты. И тогда возникает новый и совсем непростой вариант – реновация. Девелопер должен решить вопросы расселения жильцов, выкупа недвижимости. Но, казалось бы, простые вопросы согласования с владельцами условий затягиваются на годы. Поэтому многие девелоперы не готовы включаться в этот процесс», — пояснил собеседник.

Тем не менее, по его словам, КРТ остается пока единственным вариантом для застройки в городской черте. Поэтому для данных целей в проекты включаются как правило крупные девелоперы с богатым опытом решения подобных вопросов. Такие проекты будут развиваться медленно по вышеупомянутым причинам, но они помогут менять города в лучшую сторону.

Что касается концессий, то здесь стоит обратить внимание на существующую инфраструктуру. В России в последние годы строится много жилья, но в демографическом плане нет прироста, а значит, плохо используются существующие мощности.

«Нужно давать девелоперам возможность не строить новые, а модернизировать старые школы, сады, поликлиники и другие объекты. Во Владивостоке таких объектов можно назвать десятки. Но затраты на обновление существующих объектов гораздо ниже. Это реальная альтернатива!», — обозначил Исаков.

Гибридная модель

Матвей Савич считает, что механизм КРТ может быть более выгоден регионам, ведь застройщик берет на себя все расходы как по строительству жилья, так и инфраструктурных объектов. Но, опять же, не каждый даже крупный игрок готов нести такое финансовое бремя, и нужны максимально точные расчеты, чтобы вложения оправдались.

«При этом стоит обратить внимание на гибридную модель. В частности, опыт Москвы, где распространено слияние этих двух механизмов. Например, часть территории застраивается в рамках КРТ, а часть – по концессии, допустим, дороги, парковки, гостиницы и другие объекты, которые могут приносить доходы концессионерам. Все остальное – школы, жилье и другая социальная инфраструктура, построенная в рамках комплексного развития территорий, после завершения работ передается муниципалитету и переходит под его юрисдикцию. Но опять же, под присмотром регионального оператора. Кто мог бы выступать в качестве такого третьего лица, надо подумать. Возможно, организация, учрежденная при участии субъекта РФ. Например, у нас есть КРДВ, которая руководит процессами строительства на территориях опережающего развития – по такому же принципу мог бы работать и «концессионный арбитр», — прокомментировал Матвей Савич.

Концессионная реформа начинается с ЖКХ

Правительство видит назревшие проблемы и готовит серьезные изменения в законодательство о концессиях. Пока речь идет о ЖКХ. С 1 сентября вступают в силу поправки в Федеральный закон «О концессионных соглашениях». Нововведения распространяются на объекты теплоснабжения, централизованные системы горячего водоснабжения, холодного водоснабжения и водоотведения, а также отдельные объекты таких систем.

Прежде всего, ужесточились требования к потенциальным концессионерам. Заключить соглашение сможет только инвестор с опытом эксплуатации объектов ЖКХ не менее двух лет, если он заходит в населенный пункт с населением от 100 тысяч до 500 тысяч человек. Если в городе проживает более 500 тысяч человек, требуется опыт не менее трех лет.

Субъект РФ теперь является обязательной третьей стороной в концессионном соглашении. Инвестор должен будет согласовать проект с высшим должностным лицом администрации муниципалитета. Но здесь юристы усмотрели пробелы в законодательстве.

«Отсутствие в законе о концессиях правила о согласовании проекта концессионного соглашения (КС) с регионом и порядка подписания им КС может приводить к затягиванию сроков подписания», — предупреждает юрист заведующий базовой кафедрой юридического факультета НИУ ВШЭ Санкт-Петербурга Денис Качкин.

Также инвестор обязан разработать и направить в уполномоченный орган проект инвестиционной программы концессионера.

Неисполнение установленных соглашением плановых показателей теперь является основанием для расторжения договоренностей на законодательной основе.

«На практике нарушение (недостижение) показателей деятельности концессионера могло включаться в соглашение в качестве существенного нарушения условий концессионером, и наряду с другими нарушениями явиться основанием для расторжения соглашения по решению суда. Теперь данное основание расторжения закреплено законодательно. Это вызывает опасения у потенциальных концессионеров, учитывая, что фактические состояние и показатели передаваемых коммунальных объектов зачастую выявляются уже после заключения КС», — пояснил Денис Качкин.

Большинство изменений, действительно, вызвано назревшими практическими проблемами, и их внесение можно оценить положительно. Основной вопрос — будет ли принятый закон способствовать повышению интереса инвесторов к коммунальным концессиям, привлечению инвестиций в отрасль, и, как следствие, развитию концессий в сфере ЖКХ. Сейчас с уверенностью можно сказать, что принятые поправки приведут к необходимости еще более тщательной проработки концессионных проектов, включая вопросы распределения рисков между сторонами, заключил эксперт.

Риски потепления климата

Потепление климата представляет собой серьезную угрозу для вечной мерзлоты. Эксперты отмечают, что в Арктике изменения климата происходят с особенно высокой скоростью. За последние 25 лет средняя температура в этом регионе выросла почти на 0,7 градуса.

В Якутии климатические изменения приводят к таянию мерзлоты и разрушению природных и искусственных ландшафтов, включая дороги и здания. «В результате образуются провалы. В этом регионе находится самый большой в мире Батагайский кратер вечной мерзлоты, достигающий глубины до 100 метров и площадью около 1 квадратного километра. Каждый год этот провал увеличивается на 10-30 метров. Таяние мерзлоты также приводит к тому, что арктическое побережье Якутии теряет около 10 квадратных километров суши ежегодно —она подмывается и уходит в океан. Для сравнения, это эквивалентно площади пяти княжеств Монако», — сообщил на сессии заместитель министра по развитию Арктики и делам народов Севера Республики Саха (Якутия) Михаил Погодаев.

По словам Погодаева, в последние годы к негативным природным процессам добавились и масштабные лесные пожары в Арктике. «В Якутии большие территории подвергаются пожарам как в лесной зоне, так и в тундре. Из-за потепления климата и изменений ландшафта в тундровой зоне возникшие пожары способствуют дальнейшему ухудшению климатической ситуации и таянию льдов», — отметил он.

Глобальные изменения климата также влияют на ареалы обитания животных, таких как дикие северные олени. Сокращение ресурсов вынуждает коренные малочисленные народы Арктики уменьшать долю традиционных продуктов питания — рыбы и мяса, в своем рационе. «Это негативно сказывается на иммунной системе и повышает заболеваемость среди коренных жителей. Безусловно, эти факторы сильно влияют на наше население», — подчеркнул Михаил Погодаев.

Если потепление продолжится, это приведет к значительным экономическим потерям. Согласно расчетам группы мерзлотоведов по заказу Министерства по развитию Дальнего Востока и Арктики, к 2050 году ущерб от таяния мерзлоты для жилых и промышленных зданий в Арктических регионах может превысить 7-10 триллионов рублей.

Фоновый или геотехнический?

Как отметил один из соавторов исследования, заведующий кафедрой геокриологии МГУ Анатолий Брушков, для минимизации ущерба необходимо внедрение программы фонового и геотехнического мониторинга мерзлоты. Сейчас силами Росгидромета ведется фоновый мониторинг. Геотехнический мониторинг проводится силами отдельных предприятий. Общее число наблюдательных скважин составляет более 10 тысяч. «К сожалению, отсутствует единая техническая политика, общие стандарты и регламенты, а качество получаемых данных не позволяет проводить полноценный анализ, в том числе из-за недостатка наблюдаемых параметров», — говорит ученый.

Тысячи скважин, которые находятся в периметре той или иной компании, не взаимодействуют друг с другом. «Здесь важно отметить очень хороший опыт пилотного проекта в ЯНАО, где коллеги договорились, по крайней мере в рамках одного региона, осуществлять такой обмен данными», — подчеркнул руководитель Центра компетенций технологического развития ТЭК при Министерстве энергетики Российской Федерации Олег Жданеев.

По мнению Анатолия Брушкова, наиболее значительной проблемой является отсутствие прогноза. «Современная система мониторинга должна базироваться на применении цифровых технологий и искусственного интеллекта, сочетаться с разработкой прогнозов и технических решений. Вот в этой области, на мой взгляд, очень важен обмен информацией, которая в настоящее время в стране не регламентирована и не реализована», — подчеркнул ученый.

Система мониторинга должна быть единой, согласен с мнение коллеги директор Института мерзлотоведения СО РАН Михаил Железняк. «Сейчас мы должны сделать единую программу, не делить ее на фоновый и геотехнический. Если мы будем их стыковать, у нас ничего не будет получаться, а в конечном итоге прибегут к ученым и скажут, а вы сделаете прогноз? А как можно на этих данных сделать прогноз, когда они разные?», — отметил директор института.

Эксперты призвали объединить усилия министерств и ведомств по созданию единой системы мониторинга. «Причем нам кажется исключительно важным создание федерального органа или центра мониторинга, который бы не только обеспечивал предназначение технической политики, но и позволил бы выполнить хранение, обмен, анализ данных, разработку прогнозов на различном уровне, включая федеральный», — отметил Анатолий Брушков.

Полностью солидарен с коллегами ректор Дальневосточного государственного университета путей сообщения Владимир Буровцев, где начали подготовку геокриологов. «Здесь необходим основательный, профессиональный, государственный подход. Необходимы системные решения. В частности, поддерживаю создание государственной программы мониторинга для того, чтобы мы могли на качественно ином уровне иметь базу для принятия управленческих решений по развитию инфраструктуры Восточного полигона Железных дорог России», — отметил ректор. 

Нужен федеральный закон 

Эксперты единодушно подчеркивают важность преодоления ведомственных и региональных преград. «Сейчас крайне актуально создать законодательство, посвященное вечной мерзлоте, и принять федеральный закон. В этом документе следует предусмотреть создание федерального органа, отвечающего за мониторинг состояния вечной мерзлоты, а также его территориальных подразделений и подведомственных организаций. Кроме того, необходимо наладить взаимодействие с органами местного самоуправления, юридическими лицами, предприятиями и организациями, включая финансовые и страховые структуры», — считает Анатолий Брушков.

Как отметил депутат Государственной Думы и член Комитета по развитию Дальнего Востока и Арктики Павел Симигин, работа по созданию законопроекта о вечной мерзлоте уже начата. «Мы договорились с Минвостокразвития России о том, что концепция законопроекта может быть представлена уже к концу текущего года», — сказал депутат Госдумы.

Как отметил директор ФАНУ «Востокгосплан» Михаил Кузнецов, основная цель разработки законопроекта о вечной мерзлоте заключается в обеспечении опережающего развития территории. Это включает создание системы мониторинга состояния мерзлоты, геотехнического контроля зданий и сооружений, возведенных на мерзлоте, а также установление особых правил ведения хозяйственной деятельности и мер по охране и стабилизации мерзлоты, что предполагает проведение научных исследований и внедрение инновационных решений.

Системному решению проблемы помогло бы включение мероприятий по борьбе с деградацией вечной мерзлоты в один из национальных проектов, уверен руководитель Центра компетенций технологического развития ТЭК при Министерстве энергетики Российской Федерации Олег Жданеев.

– Раджана, для своих 28 лет ты немало сделала для продвижения и популяризации Бурятии через свое творчество. Расскажи, как все начиналось.

– Я закончила колледж искусств им. П. И. Чайковского у нас в Бурятии и получила специальность дизайнера-преподавателя. Пять лет проработала в детской художественной школе, после чего ушла во фриланс. Так я могу больше времени посвящать проектам о Бурятии. В 2021 году я провела персональную выставку, которая была посвящена исследованию районов Бурятии. Она называлась «Коллаж как метод исследования». В республике 21 район, и под каждый из них я сделала коллаж. Выставка прошла в Музее истории города Улан-Удэ на Арбате с большим успехом. Кроме того, я делала экспозицию «Трансформация в текстиле и коллаже», посвященную исследованию бурятских племен. Она проходила в галерее Анны Городюк в Иркутске. Экспонатами стали панно из текстиля, на которых были представлены бурятские одежды, орнамент, фактура. Еще я участвовала в создании мультфильма на бурятском языке «Нохой хүн хоер» (2023). В тот момент я еще работала в детской художественной школе, и нас с учениками пригласили поучаствовать в проекте. Раз в неделю мы ездили в Национальную библиотеку и работали там – я показывала ребятам, как создать из полимерной глины и кусочков ткани куклы и декорации для мультфильма. Когда у нас все было готово, съемочная команда начала работу по «оживлению» персонажей.

– Но большинство узнали о тебе благодаря уютным открыткам.

– Это точно (смеется). На данный момент у меня в коллекции 10 открыток с изображением Улан-Удэ. Их можно встретить в книжных магазинах нашего города. Многие спрашивают, как я их создаю. Отвечаю: я гуляю по нашему городу и фотографирую те места, которые мне нравятся, которые откликаются в сердце и их хочется нарисовать. 

В мастерской я рисую через графический планшет. После этого отправляю на печать. Отдельно хочу сказать про свою мастерскую. Она находится на последних этажах республиканской типографии. Сейчас там креативное пространство «Хэб Хаб». На четвертом этаже расположились мастерские для художников, керамистов, ювелиров, швей и дизайнеров, а на третьем этаже – галерея. Рекомендую всем ее посетить!

– Расскажи, пожалуйста, про иллюстрации к стихам Дамбы Жалсараева.

– Я сделала иллюстрации на добрые стихи: «Баирма не боится спать одна», «Чай», «Бабушкин Айрак»… По этим иллюстрациям Национальная библиотека Республики Бурятия изготовила классный мерч к литературному фестивалю, приуроченному к 100-летию со дня рождения Дамбы Жалсараева, – шоколад и пазлы. В дальнейшем планируется детская книга стихов с иллюстрациями. На этом фестивале я не только рассказывала об иллюстрациях, но и проводила для детей мастер-класс. Ребята приехали из разных районов Бурятии, чтобы выступить и рассказать любимые стихотворения поэта на родном языке. А после выступления их ожидал как раз мой мастер-класс. Мы создавали небольшие композиции в технике коллажа по стихотворению «Приезжайте» Дамбы Жалсараева.

– Очень душевные иллюстрации. А как ты думаешь, ИИ тебе конкурент? Кто-то скажет, что с его помощью можно сделать такую же картинку всего за пять минут.

– ИИ не является для меня конкурентом, так как он заточен на рекламу и дизайн, но не на иллюстрации. ИИ не любит неряшливость, ненормальность, кривость, косость. Он любит идеальность, и ему очень важно изображать такие картинки, а именно душевность иллюстрации придают несовершенства. Рисовать в наивном стиле взрослому человеку довольно сложно, так как нужно стирать в голове границы, правила и, что называется, выключить голову и рисовать по наитию. ИИ еще не дошел до такого уровня, когда он может иллюстрировать книги. Он, конечно, может иллюстрировать, но это будет сухо и в иллюстрациях не будет жизни.

– Какие еще места ты рекомендуешь посетить тем, кто планирует побывать в Бурятии?

– Обязательно стоит побывать в пространстве «Радуга». Его открыла Аня Назарова. Ей досталась в наследство от мамы гостиница в Максимихе, и она вместе с волонтерами со всей страны сделала арт-резиденцию. Еще один важный пункт – это архитектура. Рекомендую гостям просто погулять по Улан-Удэ и насладиться шедеврами деревянного зодчества. Ну и, конечно, бурятская кухня! Куда же без нее. Какое попробовать блюдо, написал в своем стихотворении Дамба Жалсараев: «Друзья, приезжайте на наше приволье, веселое вас ожидает застолье. Отведайте буузы на шумном пиру – пельмени, их варят у нас на пару! На зорьке студеной поднимемся рано и вместе купаться помчимся к Аршану».

– Раджана, а были мысли уехать из Бурятии?

– Да, большинство моих одногруппников разъехались: Питер-Москва. У меня тоже были мысли уехать в северную столицу, но, пожив там какое-то время, я затосковала по родной Бурятии. Мне не хватало гор, не хватало чувства, когда ты находишься среди своего народа. Я поняла, что в Бурятии тоже очень много перспектив. Ниша практически не заполнена, конкуренции почти нет, и есть возможности для развития. Просто пребывание здесь даёт мне силы и вдохновение. Это сложно объяснить, это надо прочувствовать. Хочется делать что-то полезное для своего региона, народа. Мне бы хотелось, если и куда-то переехать, то в Монголию.

– А ты говоришь на бурятском?

– Я понимаю бурятский отчасти. В семье мы не практикуем, но бабушки и дедушки знают. Еще часто спрашивают про мое имя. Так вот, Раджана – это не бурятское имя. Раджа – это титул «царь», раджана, соответственно, – царица. Просто моя мама любила индийские фильмы (смеется).

– Какие у тебя планы на будущее?

– Я бы хотела выучить монгольский, организовать персональную выставку и нарисовать серию иллюстраций об Улан-Удэ.

– Лена, с чего началось твое увлечение фотографией, чем вдохновлялась в самом начале и чем сейчас?

– Впервые загорелась фотографией в начале 2000-х годов, после того как сходила в большой поход помощником гида. У нашего главного гида получились тогда классные фотографии на пленочный фотоаппарат. Себе я тоже такой купила и начала экспериментировать. Со временем приобрела цифровой фотоаппарат, испытывала его в походах с туристами, спортсменами, снимала природу, людей, соревнования.

– Ты где-то училась в последствии или самостоятельно освоила?

– Я самоучка, училась по книжкам – это Камчатка, проблемы с интернетом были до 2016 года, скачивать какие-то материалы было проблематично, изначально вообще невозможно. А потом начали появляться в России фан-сайты разные, в том числе для фотографов, где можно было задать вопросы фотографам из других регионов. Очень классные фотографии всегда были в спортивных журналах – «Доски», «Оn board». Там публиковалось большое количество зарубежных топ-фотографов, на которых хотелось равняться. В фотографии, как и во многих других сферах, также важна «насмотренность». Посмотришь, как другие работают, что-то свое придумаешь, где-то совета спросишь. Но потом все начали резко переводить в цифру, печатные журналы у нас начали исчезать. Долгое время держался журнал «Вертикальный мир», но он тоже ушел в онлайн. И это такая печаль и боль для многих фотографов, которые хотели бы, чтобы их работы были напечатаны.

Сейчас все онлайн. Лично я не очень стремлюсь выкладывать свои фото в интернет. Потому что некоторые недобросовестные пользователи могут взять твои фото, опубликовать у себя, не подписывая. А каждому автору хочется, чтобы его имя было на фотографии. Когда у меня спрашивают разрешение на то, чтобы взять фото, я спрашиваю для каких целей. Если это цель коммерческая, я говорю, что фото можно купить. Это же моя работа, мне не дадут кусок хлеба в магазине просто так. Однако для социальных целей я могу предоставить фото бесплатно.

– А офлайн-конкурсы не спасают от дефицита печатных фотографий?   

– На самом деле, я на конкурсы тоже перестала уже отправлять свои работы, поскольку я нахожусь на Камчатке. И отсюда не видно крутых выставок, да и лететь для участия, допустим, в Москву – это как минимум дорого. Ну и, как многие творческие люди, я достаточно самокритична, и, считаю, что еще не сняла свой шедевр. Хотя не раз становилась победителем или финалистом достаточно крупных конкурсов.

– Ты делала крутую выставку на Камчатке, посвященную извержениям вулканов. Как все прошло?  

– Да, небольшая выставка прошла в Петропавловске, в арт-пространстве «Все связано». Там было 13 работ. Все их потом раскупили. Выставку я делала полностью на свои средства. Печатала фотографии в Москве, так как там достойное качество. В общем-то, продажа этих фото и окупила печать выставки. Это был пробный шар, который позволил мне понять, как это вообще – организовать выставку, какие есть сложности, как нужно подходить к выбору фотографий. Часто, пока не увидишь в напечатанном виде, просто не представляешь, как смотрится фотография, цепляет она или нет.

– Насколько опасно снимать извержение?

– Я же еще гид-проводник и давно занимаюсь туризмом на Камчатке. Конечно же, мы выбираем наиболее безопасное место, адекватное расстояние. Мы не самоубийцы. В 2023 году при съемке извержения от нас до вулкана было 27 км, плюс, мы специально расположились на возвышенности, чтобы, если вдруг пойдут пирокластические потоки - это когда раскаленный газ из кратера вулкана несется с огромной скоростью вниз, собирая в свой поток пепел, шлак, камни, мы оказались в недосягаемом для него месте. Также хорошая оптика, хорошая камера, и получилось, как будто мы стоим вот прям рядом.

– Ты работаешь в жанрах пейзажное фото, тревел-фотография, репортажная и спортивная фотография. Скажи, а что самое сложное в работе фотографа твоего жанра?

– Сложностей никаких, только нужно технику регулярно обновлять, а это недешево. Появляются новые фотоаппараты, объективы. Более скоростные, более емкие, более четкие. Погода не пугает – все зависит от того, что ты хочешь снять: шторм, ветер, брызги океана. Просто одеваешься по погоде и защищаешь камеру, для этого есть специальные средства. Если снимать людей, то, наверное, всегда волнует адекватное восприятие. Но на Камчатке я с таким не сталкивалась.  

– Есть у тебя есть особенное, любимое место для съемок на Камчатке? Может быть, даже любимая фотография?

– Самая, конечно, моя любимая — это Ключевская группа вулканов, в составе которой аж 13 исполинов. Там невероятно разные пейзажи. Если это вулкан Толбачик, то это гигантские шлаковые поля, а с другой стороны – тундра с лавовыми потоками. Плюс, с его кратера вид на самый высокий действующий вулкан Евразии — Ключевской. Если объехать Ключевской вулкан, там есть место под названием Апахончич: красивейший разнообразный ландшафт и обзор на четыре вулкана. Все это — зона современного активного вулканизма, там постоянно что-то происходит. Например, тот же Ключевской извергается в среднем раз в два года, а Безымянный почти постоянно выдавливает из кратера вязкую лаву, которая в темное время суток напоминает огненную реку. А еще там невероятное звездное небо.

Южная группа вулканов - Мутновский, Горелый, Вилючинский. Там есть два невероятных времени: сентябрь, когда тундра покрывается желтыми, красными, бордовыми красками, а на верхушках вулканов появляются шапки из снега; начало июля - когда снег начинает таять, текут ручьи, снег на тундре и в кальдере вулкана Горелый становится ярко-голубого цвета. И в это же время на любой, даже маленькой полянке, освободившейся от снега, начинают цвести цветы, например, редкие золотистые рододендроны. Чтобы за мишками поехать посмотреть – Ключевское озеро. Особенно хорошо там осенью, когда лес начинает становиться золотистым, а мишки округляются перед тем, как лечь в спячку. Вообще у нас очень много красивых мест, даже совершенно неочевидных, но до многих из них надо пройтись ножками.

По поводу фото: у меня есть несколько любимых, но там скорее любимые объекты на фотографиях. Допустим, Кроноцкий вулкан. По моему мнению, вообще самый красивый вулкан мира. Идеальная острая форма, очень красивый. И там, где Кроноцкое озеро и Кроноцкий лиман – место шикарнейшее, но добраться туда можно только вертолетом.

Нравится мне фотография с дрона, которую я сняла во время извержения вулкана Карымский – водопад внизу и вертолет стоит. Тут я довольна собой максимально – это панорама, снятая с дрона, и там все в одном кадре.

– Можно сказать, что ты во всех уголках Камчатки уже побывала со своим фотоаппаратом?

– Нет конечно. Чтобы всю Камчатку посетить, жизни не хватит. Я каждый год стараюсь открывать какие-нибудь новые местечки для себя. Допустим, в этом году я впервые побывала на Командорских островах: в составе научной экспедицией во главе с Владимиром Буркановым. Это один из немногих социалистов России, кто занимается изучением морских львов – сивучей. Мы помогали ученым в обслуживании фотокамер. А в предстоящий сезон пока что не знаю, еще не придумала.

– Расскажи, как прошел твой сезон как гида? Много ли людей приехало? Как июльское землетрясение повлияло?

– Сезон прошел бурно, но людей меньше приехало – из-за землетрясения и не прекращающихся афтершоков кто-то побоялся ехать и отказался от тура, кто-то перенес на следующий год визит. Хотя, были и те, кто наоборот купил билеты и примчался, чтобы увидеть извержения вулканов Крашенинникова и Ключевской, начавшиеся сразу после землетрясения.

– Что в планах на будущий год?

– Я гид-экскурсовод, а в следующем году буду защищаться на инструктора-проводника в соответствии с новым законодательством. Хочу делать интересные проекты именно туристической направленности. Сейчас ведем переговоры об организации фототуров на Камчатку. Это востребовано как у начинающих фотографов, так и у профессионалов. Можно убить за один приезд двух зайцев, как говорится. И Камчатку посмотреть, и увезти отсюда классные фотоработы, которые, возможно, займут призовые места на конкурсах фотографий. 

Работаю иногда с туристическими компаниями и снимаю путешествия их туристов, которые понимают, что не хотят ходить с телефонами, а хотят наслаждаться красотой. Ведь, когда ты смотришь глазами, то можешь оценить весь тот объем красоты, что вокруг тебя, а когда через камеру телефона — постоянно отвлекаешься, ориентируешься на экран, впечатления притупляются.

Максим Ванке, 36 лет, родился и живет на Камчатке. С 2013 года занимается геофизическими методами поиска и разведки твердых полезных ископаемых. Около трех лет работал в «Камчатгеологии» в должности геофизика 2 категории, пять лет трудился геофизиком первой категории в Магаданской области, но вернулся на родину и ушел в частную организацию, которая занимается геолого-разведочными, геофизическими и геохимическими работами в области изучения недр и воспроизводства минерально-сырьевой базы.

– Максим, как проходят рабочие будни геолога?   

– Начну с того, что профессиональный праздник геологов и специалистов геологической сферы с советских времен отмечается в первое воскресенье апреля. Это считалось днем, когда люди отдыхают перед выездом на полевые работы. Сейчас в поля в нашем регионе выезжают либо в конце мая, либо в начале июня. Обусловлено это тем, что чаще всего работать приходится в высокогорье и нужно ждать, когда сойдет снег.

До этого периода идут подготовительные работы, изучаются территории, на которых придется работать, поднимаются ретроспективные материалы, старые отчеты, карты, отмечаются точки интереса, намечаются маршруты. Всю весну мы этим занимаемся. Ближе к началу сезона закупаем необходимый инвентарь, оборудование, продовольствие. Все это доставляется либо морем, либо самолетом, выгружаем, собираем палатки, ну и дальше, в зависимости от удаленности участка, используются вертолеты или вездеходная техника, и начинается работа.

– Сколько человек обычно в группе?

– В зависимости от задач. Чаще всего от 10 до 50 человек. Если это легкие работы, чаще всего отряд не превышает 15 человек. В составе такого отряда обычно примерно поровну инженерно-технического персонала и рабочих. Маршрутная пара как раз и состоит из геолога и рабочего. Если работы связаны с бурением, то это уже может быть 30−50 человек: буровой отряд, механизаторы. Техника на такие работы забрасывается без нашего участия, в зимний период.

– Сколько вы там проводите времени, как правило? Или тоже по-разному?

– Самое длительное мое пребывание в поле – полгода: заехал 22 июня и выехал 19 декабря. Но так бывает нечасто, в основном два, три, четыре месяца. Работаем только в световой день, то есть летом встаем очень рано, и должны вернуться засветло. Это связано с техникой безопасности. Пешком много приходится ходить.

– Поиск месторождений вы ведете с помощью приборов или еще по каким-то признакам?

– Определенные поисковые признаки есть у каждого типа месторождения. Одно из самых очевидных – потоки рассеяния. В ручьях, в крупных реках чаще всего остаются мелкие частички золота, они обнаруживаются при шлиховании (это один из способов обнаружения золота). Шлихуется определенный участок потока, и, если в нем обнаруживаются «знаки» золота, – следует искать выше по течению. Это самый такой простейший, банальный признак, пришедший из самых истоков. Электроразведка и магниторазведка – одни из основных методов геофизики для поиска месторождений. В первом случае изучаются сопротивление и способность породы накапливать электрический заряд при внешнем воздействии. Специалисты определяют аномалии — участки, где отклик отличается от фона. Есть очень много методов для достижения этой цели. Второй метод чуть попроще, сейчас очень активно внедряется использование беспилотных летательных аппаратов для проведения магниторазведки.

– Часто вы находили месторождения, будучи в полях?

– Месторождений, которые в дальнейшем вводили в эксплуатацию, – ни одного. Это большая редкость. Не каждому геологу за всю жизнь получается найти хоть одно месторождение, которое в дальнейшем пойдет в промышленную разработку. Все, что сейчас работает, это преимущественно заслуги предшественников. Были у нас месторождения, которые в дальнейшем проходили стадии от поисков до оценки. Чаще мы находили небольшие месторождения, которые потом откладывали до лучших времен.

– Насколько профессия геолога редкая для Камчатки и Дальнего Востока? Испытывает ли отрасль дефицит кадров?

– Для отрасли дефицит кадров действительно сейчас очень острая проблема. Просто не хватает специалистов. Геологические специальности можно разделить на два вида – инженерная геология, которая связана с исследованием грунтов для строительства зданий, каких-то инженерных объектов, а есть поисковая геология – поиск и разведка полезных ископаемых, которая опять-таки делится на два вида: очень актуальный поиск и разведка нефтегазовых месторождений и твердых полезных ископаемых (в основном, золото, серебро, медь). Специалистов по нефтегазу по России много, а по ТПИ крайне мало. Насколько я помню, на Камчатке уже лет пять не выпускают специалистов такого профиля.

– Недра Камчатки уже все изучены, в частности по ТПИ?

– И про Камчатку, и про всю Россию можно сказать, что все изучено вдоль и поперек советскими геологами. Может быть, остались какие-то белые пятна, но их немного. Однако технологии за последние 20−30 лет шагнули очень далеко, и уже те месторождения, которые в прошлом казались нерентабельны, сейчас становятся актуальными. Банальный пример — месторождения типа high sulfidation –большеобъемные, но с низкими содержаниями полезных металлов, с низким содержанием золота. Раньше извлекать там золото было очень дорого и нецелесообразно, сейчас с технологиями кучного выщелачивания они позволяют добывать полезные элементы даже на таких месторождениях. Доизучать их не всегда представлялось необходимым, а сейчас уже более внимательно приглядываются, производится оценка и разведка. Признанными лидерами по добыче золота на Дальнем Востоке являются Якутия и Магаданская область. Крупных месторождений на Камчатке на текущий момент нет, но среднего размера имеются.  

– В каких районах Камчатки вы проводите поисковые работы?

– Раньше на Камчатке были запрещены поиск, оценка, разведка месторождений в пределах определенной параллели на юге полуострова, потому что был взят курс на сохранение природы, экосистемы флоры и фауны, и под поиски золота отдали северную часть. Но сейчас пошла тенденция к смещению, и нам стали разрешать работать южнее. Но стандартно мы работаем в средней части Камчатки и на севере.

– Какими качествами должен обладать геолог, геофизик?

– Наверное, в первую очередь, это целеустремленность, терпение, ум. У геологов даже лозунг есть — «Умом и молотком!». Вся наша работа так или иначе заключается в том, что ты думаешь и делаешь.

– Как ты можешь оценить опасность своей работы, с какими сложностями приходится сталкиваться?

– Сложностей, наверное, может и не возникнуть никогда, если ко всему подходить с трезвой головой и не лезть на рожон. Руководствоваться техникой безопасности, трезво оценивать свои силы и возможности. Большинство несчастных случаев происходят тогда, когда по глупости залез на гору или скалу и не знаешь, как спуститься. Тут главное помнить, что тебя дома тебя ждут.

– Как вы там питаетесь, в каких условиях живете?

– Тоже зависит от вида работ: это могут быть и очень тяжелые условия быта, и вполне комфортные. Бывает такое, что заезжаем на участок, где никто никогда не был, маленьким отрядом в 5−6 человек, и приходится тяжеловато – чтобы помыться, греешь воду на костре, чтобы поесть, опять-таки кипятишь воду на этом костре, живешь в палатке (в принципе, палатки – наше основное жилье). А когда группа большая, зачастую для нас завозят 20-фунтовые контейнеры (балки) – полноценное жилище. Бывает, и баню ставят, и душевые кабинки, и кухни бывают шикарные.

Что касается питания, то мы берем морозильный ларь, доверху набитый мясом. Так получается дешевле, чем везти тушенку и сублимированные продукты. Мы привыкли к такому образу жизни – жить в палатке, готовить в полевых условиях. Но практически всегда с нами в поле едет повар. Питаемся мы хорошо. За редким исключением. Однажды на участке мы неделю питались один раз в день, это был рис со свеклой. Просто по независящим от компании причинам нам не смогли доставить вовремя продовольствие.

– А что происходит после того, как вы возвращаетесь с полей?

– По возвращении начинается так называемый камеральный период. Это период, когда мы обрабатываем отобранные пробы, отправляем в лабораторию для изучения, чтобы узнать уровень содержания металлов. Строим карты, при необходимости вносим корректировки в предыдущие материалы, оцифровываем, компилируем данные и пишем отчеты, а также строим планы на предстоящий год.

– Происходит ли у вас какое-то взаимодействие со специалистами смежных специальностей – например, даете ли вы полученные данные, скажем, картографам?

– Все, над чем мы работаем, является коммерческой тайной. К тому же, мы не владеем теми участками, где работаем. Всеми недрами владеет государство, мы получаем лицензию на определенный вид работы, защищаем проект. У нас есть договор о неразглашении, мы должны предоставить информацию о выполненных работах только государству. Отчеты уходят в Минприроды.

– Тебе нравится твоя работа? Видишь себя где-то еще?

– Да. Каждый раз, когда я размышляю о возможных переменах в своей жизни, то начинаю думать – как я без этого? А как я без своих коллег? Коллеги-геологи – это не просто люди, с которыми ты делаешь общее дело, это больше. Вместе мы проводим очень много времени, они становятся действительно близкими людьми, друзьями.

– Чего вам не хватает в полях?

– Очень сильно скучаем по семье, родным, друзьям. Это, наверное, самое тяжелое в нашей работе.

 Мои картины… мои картины написаны маслом в технике фигуративной живописи – это яркие контрастные цвета, где-то наивный стиль. Для всех работ референсами служили фотографии моего дома, в котором я жила с 7 до 19 лет. Сейчас мне 26, и я живу уже отдельно. Фото я сделала, когда в последний раз заходила в ту квартиру в Хабаровске. Нужно было просто какую-то вещь забрать, быстро прям заскочить, но увидев этот бесконечный хлам снова – после долгого перерыва, меня накрыли неприятные эмоции, и я начала фотографировать, как бы защищаясь от этих чувств. Так бывает, когда люди видят что-то им неприятное, и машинально начинают доставать телефон и снимать. Я знала, что в это место, скорее всего, очень нескоро повторно попаду, и мне хотелось иметь, наверное, какие-то доказательства того, что все это правда было. Примерно на втором году психотерапии я начала задумываться о том, что хочу сделать такую выставку.

В терапию я пришла с проблемой высокой тревожности в ковидный период, когда все сидели дома, то есть я шла прям по нужде, от безысходности. Позже психолог призналась мне, когда она меня увидела, то подумала, что ничем не сможет помочь. Настолько я была закрыта. Она меня даже сравнила с волчонком, который хочет есть, идет к людям, но при этом огрызается и боится. Мы четыре года работали в психоанализе. Это в первую очередь разговоры. Мне в начале и правда было страшно рассказать об этом постороннему человеку – психологу, потому что тема патологического накопительства для меня была табуирована. Был страх отверженности, что если я расскажу, то меня не поймут или будут смеяться.

Когда я была маленькая и пыталась что-то выкидывать, когда человек был на работе, заканчивалось все ссорами. Я вообще не представляю, как это происходит, но он видел, что где-то какой-то пакетик на миллиметр сдвинулся, хотя он в таком хаосе лежит. Ну то есть, я бы точно не заметила, а там человек действительно видит, что кто-то трогал пакетики, что кто-то пытался что-то вытащить оттуда, выкинуть и так далее.

Я не знаю, почему мой близкий человек занимался накопительством, и мы никогда не разговаривали об этом, так как он достаточно холодный. Но когда я родилась, этот синдром накопительства уже был. Человек ведет социальную жизнь, ходит на работу, которая связана с людьми. Он не видит в этом проблемы. Каждая принесенная домой вещь, по его мнению, когда-то может пригодиться, а значит, не надо будет покупать. Экономия. Или можно продать. Но проблема в том, что эти вещи не используются, не продаются, не носятся. Они просто лежат. Этот человек довольно экономный, старается смотреть что-то подешевле, поэтому на моих картинах можете видеть надписи дискаунтеров на пакетах – «Экономыч», «Близкий».

Во взрослом возрасте буквально до драк доходило за какие-то пакетики, использованные одноразовые контейнеры, которых и так в доме уже сто тысяч. Он их все равно оставляет, вдруг, пригодится: какую-то еду убрать и так далее. И я не могу на человека никак повлиять, могу сделать выставку, могу осветить эту тему, но за шкирку к врачу я никого не потащу.    

Для меня эта выставка – это способ разделить мой опыт со зрителем, рефлексия через искусство, попытка говорить о чем-то болезненном, при этом не рассказывая об этом, то есть это работа через образы. Например, на выставке можно увидеть четыре картины с белым котом, который стоит посреди кучи мусора с выпученными от страха глазами. Многие зрители подходили и спрашивали: «А кот жив?». Я говорю: «Кота у меня никогда не было». Этого кота я, наверное, ассоциирую с собой – маленький испуганный котенок в бесконечных цветных текстурах.

Помимо картин на выставке есть три инсталляции. Первая – это домашний диван. Ткань, которой он обтянут, она архивная, то есть с той квартиры. Я покрасила ее баллончиками и получился разноцветный грязный диван. Вторая инсталляция – это замоченные детские вещи. Вещи тоже мои. И третья – это инсталляция с Дедом Морозом и Снегурочкой как символ надежды на хорошие изменения, что жизнь будет иная.

Да, выставка получилась достаточно откровенной, но я не ощущаю себя голой, наоборот, это какая-то отдушина для меня. Главная цель выставки – снять табу с темы патологического накопительства. Почему это важно? Я сама долго не осознавала, что моя тревога во взрослом возрасте напрямую связана с пережитым в детстве опытом, а значит, не искала помощи. Я думала, что это нормально. Но пройдя курс психотерапии я улучшила качество своей жизни. Тревога и стыд ушли. Возможно, кто-то в моих картинах узнает свой опыт и тоже захочет измениться.

Что касается людей, которые несут всё домой, то они, как правило, не обращаются за помощью. Их все устраивает, и они рационализируют все, что делают. Клетка для хомяка, найденная на помойке, куча одноразовых контейнеров и ложек, пакеты, неработающая техника. Всё это, по мнению, может еще пригодится когда-то потом. Но проблема в том, что вот это потом становится их идеологией.

Я хочу двигать эту выставку дальше. Есть планы после Хабаровска попробовать ее вывезти на запад страны. Посмотреть выставку можно до 30 ноября в галерее «Биом».

СПРАВКА

 Синдром Плюшкина — это бытовое название синдрома патологического накопительства. Оно происходит от персонажа романа Н.В. Гоголя «Мёртвые души» — Плюшкина, скупого старика, превращавшего своё имение в свалку бесполезных вещей.

Это психическое расстройство, при котором человек испытывает непреодолимую потребность сохранять и собирать предметы, независимо от их ценности, и не способен расстаться с ними даже при очевидной бесполезности. Со временем это приводит к захламлению жилья, возникает опасность пожаров или обрушений. Кроме того, человек может подхватить

респираторные заболевания из-за пыли, споров плесени и аллергенов, кожные инфекции — из-за антисанитарии и укусов насекомых. Также возникает социальная изоляция — стыд, страх быть осмеянным, отказ пускать гостей.

Люди занимаются неконтролируемым накопительством по нескольким причинам. Это может быть страх потери и бедности, дефицит чувства контроля над жизнью — человек компенсирует это контролем над вещами. Также среди причин – одиночество и изоляция; депрессия, посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР); ранние травмы утраты (например, смерть близкого); воспитание в семье, где вещи наделялись особой ценностью («всё пригодится»).

Синдром обычно ярко проявляется к 40–60 годам. Лечение комплексное и длительное и обязательно включает в себя психотерапию.